Долгов Иван Степанович родился в 1903 году в деревне Попково Кирилловского района Вологодской области в крестьянской семье.
Являлся прихожанином Троицкой церкви села Таллицы Кирилловского района. Был женат. Семья была верующей. В семье воспитывалось трое детей. Четвертый родился вскоре после кончины Ивана Степановича.
Несколько раз подвергался арестам.
26 июня 1932 года был осужден тройкой ПП ОГПУ в ЛВО по статье 58-10, 58-11 УК РСФСР за «участие в антисоветской группе церковников». Приговорен к трем годам высылки в Казахстан. Тюремный срок отбывал в городе Актюбинске.
По возвращении устроился работать плотником в магазине села Таллицы.
За то, что являлся активным прихожанином и ходил на церковные собрания, снова подвергся репрессиям.
10 марта 7938 года за участие в контрреволюционной группе церковников был арестован Кирилловским отделение УНКВД по Вологодской области.
Согласно следственному делу в период следствия умер 26 июня 1938 года в 4 часа дня в Белозерской больнице от туберкулеза легких. Ввиду смерти дело в отношении его было прекращено 22 июля 1938 года.
Согласно воспоминаниям дочери Ивана Степановича Корниловой Клавдии Ивановны её отца застрелили вскоре после ареста, о чем сообщили её матери, приехавшей в Белозерск передать мужу посылку.
Тело почившего не было возвращено семье. Место захоронения неизвестно.
Постановлением Президиума Вологодского областного суда от 06 октября 1964 года постановление тройки при ПП ОГПУ в ЛВО от 26 июня 1932 года отменено, дело прекращено за отсутствием состава преступления.
Прокуратурой Вологодской области 1 ноября 2008 года Долгов Иван Степанович реабилитирован на основании Закона ВСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года.
Ниже приведены воспоминания дочери Долгова Ивана Степановича Корниловой Клавдии Ивановны, которыми она поделилась со священником Сергием Бондарем, руководителем комиссии по канонизации подвижников благочестия Череповецкой епархии 12 апреля 2021 года у себя дома.
«Папа, Долгов Иван Степанович, 1903 года рождения. Родился он в Кириловском районе в деревне Попково Талицкого сельсовета. Родители у него были тоже Долговы. Их в 1932 году выселили на север, а папа был отделенный. У деда был свой дом, у папы был свой рядом поставлен дом. Так как деда забрали и отправили в Апатиты, из четырех семья была, а папу, так как оказался он богатый, отправили в Казахстан на три года в 1932 году. Я еще не родилась. Через три года пришел с Казахстана, это я помню, когда он пришел мы на печке сидели, он нам конфеточек привез. Потом он устроился работать в Талица плотником в магазине.
Все было нормально. Сколько он работал, не знаю. Я почему помню это все, потому, что меня мама везде с собой водила. Как я родилась, так она все, даже помню она в Троицу в церковь водила.
Когда он (папа) пришел, работал плотником. Так как были верующие, в церковь все время ходили и его после работы пригласили в церковь на собрание. Церковь рядом стояла в Талицах, около магазина. Он сходил на церковное собрание, пришел домой и маме говорит, это со слов мамы, «Меня завтра, наверно заберут». Мама говорит: «почему, чего?». «А Леха видел как я ходил на церковное собрание». Леха — это двоюродный брат. В своей деревне он писал на всех доносы. Столько посадил. Утром ушел на работу, я не знаю, кто пришел, и маме сказали, что его забрали. Прямо утром, как ушел, и забрали.
Мы с мамой пошли в Талицы, я маленькая, пошла. Зашли в милицию, мама меня посадила возле стенки, а сама с милиционером разговаривала. Ей сказали, что его повезут ночью в Белозерск. А встречу не дали.
У нас деревня была, на дороге из Талиц когда везли, машина, всех кого забирали, мы все кричали, маленькие: «Черный ворон идет. Опять кого-то повезли».
Мама ночью с сыном стояли караулили, и нет черного ворона. Черный ворон прошел днем еще, сразу. Мы опять с ней пошли в Талицы, в милицию. В милицию пришли, ей сказали, что его увезли сразу днем или вечером, когда светло.
Мама, она уже была беременна четвертым, ездила в Белозерск. Я не знаю на сколько, когда, только помню, что меня у соседей маленькую оставила ночевать. Она приехала в Белозерск, чтобы передачу передать такому-то Долгову Ивану Степановичу, а один сказал: «его отправили в Могилевскую губернию». Мама говорит: «А где Могилевская губерния, далеко?». Он рассмеялся и отошел. А второй подошел и сказал ей: «Его ночью расстреляли». И мама с этим приехала домой.
Уж как она ездила, этого я не знаю. Я потом хорошо помню, что мама приехала когда, мы у дяди Федора, у брата, вся деревня была братавья, десять домов. Мы у дяди Федора, вся деревня вечером собрались когда темно. Я помню сидела у… Дядя Федя, помню, зажег маленькую коптилочку, окна занавесил и говорит, все плачут: «Плачьте тихо, а то Леха придет, услышит, нас завтра всех посадят». Все посидели, поплакали, помню, пошли и он всех выпускал по одному человеку, сам глядел на улице — Лехи нет ли, и отпускал. Вот и все, и на этом вот все кончилось. Потом пришла бумага, что он умер.
Так мы и росли. У нас все отобрали. Папу забрали в 32 году — отправили, но так как мы оказались богатые, все отобрали, оставили только один дом, больше ничего. Трое детей. Потом, когда в 38 году его уже забрали совсем в Белозерске, у нас даже дом отломали половину с двух сторон. Был только что рожден четвертый ребенок. Помню мама говорит: «Качай Павлика не выходи на …, а то бревном раздавят», но так как я везде лазала, она ушла, а я открыла дверь и увидела как ломали все. Один раз съехала туда в мусор, узбу отломали, зад отломали, я и съехала в этот мусор.
Так забрали нашего отца. Я его как могу помнить маленькая? Три года. Нам есть нечего было, и я выходила на улицу, яма такая была, сидела там и ждала когда меня кто-нибудь позовет покушать. Помню, Кашабины, Царство Небесное, кричали «Клава иди с Ниной кашу кушать», а Нина — это дочка, с Ленинграда приезжала. Я приходила, они мне давали кашу и топленого молока, я и сейчас, во рту оно у меня. Потом мама меня отправила, свела в няньки в чужую деревню, пять с половиной лет, в один дом, сестру свела в другой дом, а брата в пастухи в другую деревню. Брат пас летом коров, ему дадут поесть, он оставлял, и там еще папина сестра в деревни была, он у нее ночевал. Он приносил маме поесть. Прибежит вечером, принесет.
Когда у нас нечем стало жить, мы переехали в Сизьму, одни пустили нас на квартиру. Мы жили в Сизьме, там я трудилась. В заготзерном мама работала. С девяти годов уж ведра и мешки таскала. Помогала сестре и маме, все на квартирах жили. Потом все так получилось, что я прошла 15 работ, везде. Но самая страшная было в заготзерно. По семьдесят килограмм мешки в баржи грузить, а сама была сорок пять килограмм, ребенок. Еще в Сизьме, когда баржу грузили я иду, и заведующая идет сзади меня и говорит: «Как мне тебя, ребенок, жалко. С детства надсадишься, насыпайте ей поменьше в мешок». …
Папа, (и мы) все время в церковь ходили, все, маленькие. Из-за этого его и забрали, что в церковь ходил. Все молились. Помню, маленькая была, Леху Шипка уже боялись, так болотом ходили босиком с мамой в церковь, пока и церковь не закрыли, до самого последнего дня. Его за это и забрали, что он ходил на церковное собрание. Тридцать пять лет было, расстреляли…
Маме сказали, что его расстреляли ночью. Была у нас … церкви служила, в Талицах, родственница. Ее тоже забрали, она тоже там в Белозерске была. Но она не в тюрьме сидела, так как была грамотная, с начальством, видно там это самое. Ее когда отпустили, мы с мамой ходили в Талицы, мы пришли, я на скамейке сидела, а мама стала спрашивать про папу. Она ей все говорила и сказала: «Василиса, ты опоздала на одни сутки. Если бы на одни сутки приехала пораньше, то застала живого, а так его ночью расстреляли». Вот это повторила она. Мы встали, пошли с мамой, она сказала: «Василиса, больше не приходите, а то Леха, увидит так меня опять посадят». А тут (в справке) написали, что от туберкулеза легких. Когда там туберкулез был?»